Мистер Торрио
| «Это все твое, Аль…» Джон Торрио в разговоре с Аль Капоне |
24 января 1925 года Джонни Торрио и миссис Торрио делали покупки в лучших чикагских магазинах на Мичиган Авеню. Когда они подъехали к своему дому на Клайд Авеню, миссис Торрио сразу же поднялась наверх, а мистер Торрио сказал, что вскоре подойдет, вот только заберет покупки. Но стоило ему выйти из машины, как с противоположной стороны улицы к нему двинулись два вооруженных человека и открыли огонь. Торрио медленно опустился на тротуар с пулями в груди, животе, челюсти и руке.
Врачи из больницы Джексон-парк не верили, что король рэкета выживет, но уже через десять дней Торрио чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы опознавать задержанных полицией подозреваемых. Разумеется, ничего из этого не вышло. «Нечего их сюда тащить», - сказал детективам раненый миллионер – «Это просто пешки. Ради них я и пальцем не пошевелю... Я знаю, кто в меня стрелял».
Он знал, что эти пять пуль он получил от жаждавших мести наследников покойного Диона О’Баниона из Норт-Сайда. Он потерял бдительность. Впредь такого больше не случится. Вокруг больницы он расставил свою собственную охрану под началом Аль Капоне – на тот случай, если люди О’Баниона вернутся чтобы закончить свою грязную работу. С больничной койки Торрио отправился прямо в окружную тюрьму. Он решил, что настало самое время отсидеть девятимесячный срок, который он получил за сибенский контрабандный рейд. Торрио был уверен, что именно О’Банион организовал тогда засаду. Тюрьма оказалась тихой гаванью. В камере Торрио вместо койки была настоящая кровать, стояли шкаф и кресла для посетителей, на холодном каменном полу лежал ковер, а окна были защищены железными пуленепробиваемыми ставнями.
Банда из Норт-Сайда держала оружие наготове, но их главная цель скрывалась за стеной из железобетона, возведенной государством. Троих из Грозных Генна – Анжело, Майкла и Энтони (по прозвищу Джентльмен Тони) перестреляли с мая по июнь. Сицилийские братья, близкие к Торрио и так же, как и он, не в ладах с О’Банионом, после его убийства стали первыми в списке Хайми Вайсса, наследника Дини. Никто из этого списка не мог больше чувствовать себя в безопасности – Вайсс был преданным слугой своего хозяина. Торрио был в этом настолько уверен, что когда пришла пора покинуть гостеприимную тюрьму, он решил передать все дела Аль Капоне. «Все твое, Аль», - сказал этот маленький элегантный организатор - «Я выхожу из дела. Меня ждет Европа.» Это был щедрый жест. В то время доходы бандитской империи от контрабанды спиртного, игрового бизнеса и проституции достигали 70 миллионов долларов в год.
Торрио направился в Италию, где пару лет назад купил своей матери роскошную виллу у моря на ее родной неаполитанской земле. Там, за три тысячи миль от Хайми, Полака и крови, заливавшей Чикаго вплоть до 1926 года, он вспоминал старые добрые времена. Все началось около 1910 года, когда он стал телохранителем Большого Джима Колосимо. Он держал под контролем торговые операции Большого Джима и такие важные точки Чикаго, как Дом наций и питейные заведения квартала Бэдбаг. Когда Большой Джим отправился к праотцам, Торрио унаследовал все его дела. Он созвал все враждующие группы - О’Баниона и Грозных Генна, Фрэнки Лэйка и Терри Драггана, Клондайка О’Доннела, Полака Джо Сальтиса и других мелких гангстеров. Он организовал синдикат и положил конец бессмысленному самоистреблению как раз перед большой чисткой, начавшейся после введения Сухого Закона. Он распределил между группами «золотые прииски» - Чичеро, Чикаго, Хайтс, Барнем, Калюмет Сити и другие пригороды. Он держал в подчинении полицейских: «Они – моя собственность», - говорил он. Торрио завел знакомства в среде политиков – он стал членом клуба республиканской партии «Уильям Гейл Томпсон» (названном в честь веселого, демократичного мэра города, всегда проводившего политику «открытого города»). Он наладил связи с пивоваренными заводами, и пиво потекло в город рекой. Он думал, вершил суд, председательствовал. Он превратил рэкет в большой бизнес. Он принес цивилизацию в гангстерские джунгли. Он сохранял мир. В Италии он мог думать, что все остается по-прежнему, не считая неприятностей с Дини О’Банионом.
Возможно, все это было к лучшему. Он никогда не будет знать нужды; никто никогда не узнает, сколько он увез с собой из Чикаго и сколько отправил до этого. Он был еще не старый, 39-летний человек, не поддавшийся алкоголю и другим соблазнам. Он мог оставаться на Средиземноморье или вернуться в свой родной Бруклин, обосноваться в престижном районе на Шор Роуд и наслаждаться жизнью. Джонни Торрио не нуждался ни в жалости, ни в подачках.
The Real McCoy
в социальных сетях
СРОЧНО В НОМЕР
